Танцуй, красивый

танцуй красивый время подождет
пока танцуешь Троя не падет
и Карфаген не может быть разрушен
пусть только мне пусть даже мне не нужен
беспечный вольный вечный твой полет
танцуй красивый время подождет
история не сделает ни шагу
и я мараю белую бумагу
танцуй красивый это всё пройдет
отступит боль рассыплются гробницы
иные имена иные лица
звезда падет и новая взойдет
и это никогда не повторится
не кончится танцуй красивый пусть
звездой восходит новая надежда
пусть всё пусть ничего уже как прежде
но ты танцуешь значит я вернусь
любить сражаться и марать бумагу
история не сделает ни шагу
без нас
танцуй красивый.

Открытки

я спал с другими
как собирают открытки
с видами города
в котором мечтают однажды проснуться
жителем
как будто там и родился

переулки бульвары синее небо
заросшие парки лестницы с видом на море
ничего-то в них нет
в этих глупых разноцветных картонках
а всё-таки доказательство

запомнить
как разнимают тела
когда всё закончилось
простое телесное тепло
тридцать шесть и шесть

представить
как это будет потом
совсем по-другому
однажды
совсем по-другому
наверное
ведь если это вообще существует в природе
значит это может быть и совсем по-другому

с тобой

Мята, луна, серебро

да пребудут с нами мята, луна, серебро.
мы были молоды, верили в мир, любовь и добро.
боялись: отвернемся от солнца - наземь его уроним.
да не изменит вода нашим устам и ладоням.

да не иссякнут на нашем пути ручьи и дороги.
да слышат наши молитвы только добрые боги,
не справедливые! это разные вещи.
да будет наша сестра воистину вещей,

да будут братья духом крепки, и каждый
при деле своем - и пусть мы поймем однажды,
что нечего нам делить, а сложить - найдется.
и пусть нам всегда, всегда,
пусть нам всегда поется.

Полнолуние

I
полная, властная, диких снов госпожа.
а кому твой блеск, как блеск ножа,
а кому страшно - до ломоты в костях.
я же сплю, как у мамки под сердцем дитя.


II
мамка-луна снова кругла,
рассиялась по небу.
что-то велела, что-то с собой дала -
да я не помню.

1992

Ojos azules

не будет иной земли и другого неба,
а будет всё той же самой земля любая.
и тот же звездный Луну опутает невод,
он только виден будет с другого края.

и цвет твоих глаз ничего не решает, право,
не плачь, солоны и так в океане воды.
такая же кровь - немного другого состава.
такое же сердце - немного иной породы.

сердца и тяготенья закон единый
землю и небо в глазах однажды закружит.
и ты легко повернешься - плавучей льдины
подводная часть - и поймешь. и шагнешь наружу.

Некто в тени

Я сам из детей заката, детей рассвета,
мой дом – на пороге,

мой храм – перекресток,

мой берег – любой.
Мой путь по краю зимы, мой путь середина лета,
мой путь – в промежутке между светом и тьмой.

Я вместо ответов в ответ задаю вопросы.
Я тот, кто за тенью своей обреченно идет.
В руке моей вновь запылают сухие розы –
и наоборот.

Кто видел меня, тот меня уже не узнает.
Невидевший – угадает черты моего лица.
Любовь мне сказала сама, что ее не бывает.
И чтобы вернуться к началу, я должен дойти до конца.

И не отличить мне левой руки от правой,
и тень моя мимо меня не узнав пройдет.
Под взглядом моим превратится вино в отраву –
и наоборот.

Вместо колыбельной

Даже птицы, знаешь, не живут в небе.

Неужели и ангелы - вьют гнезда?

И когда ревнивый Бог в гневе

воздевает длани, сбивая звезды,



Ангелы прочь летят в испуге,

к груди прижимая птенцов сонных,

и круто выгнуты белые дуги

крыльев могучих и невесомых.



И канут во тьму золотые осколки,

кроме тех, которые угодили

в кружевные плетенки из перьев колких,

из алмазных ангельских перьев, или...



Или в ангельском, может, пуху священном

ими ангельские птенцы играют?

И когда утихает гнева крещендо

и Господь становится в центре рая,



Он раскидывает мощные руки, как ветки,

и ангелы снова на них стаей,

и крылья складывают, и детки

ладошки под щеку кладут, засыпая.

Хозяйка

А к твоему окну летят снежинки
из темноты вселенных без числа.
Ты вечности скрипучие пружинки
рукой неторопливой завела -
и смотришь из сиянья золотого,
из желтой кухни за твоей спиной,
как мира сокрушаются основы
и дрожь проходит по оси земной.
Но год за годом важно и прилежно
обходишь ты, как яблони в саду,
и обираешь бдительно, неспешно
гусениц, тлю и прочую беду.
Цветы сажаешь, подрезаешь кроны,
покачиваешь леечкой легко.
И блеск твоей невидимой короны
выбеливает пряди у висков.
Ты предлагаешь кофе или чая,
ты поправляешь на столе цветы.
И мир стоит еще, хотя качаясь,
и только там, где дотянулась ты.

Это был не я

Почему оно мне кажется далеким и не моим?
Потому что оно от меня всё дальше - и не моё...
Я уже и не вспомню, когда и кем был любим.
Я уже и не знаю, где правда, а где вранье.

Это был не я, это было сто лет назад,
вовсе не было этого - быть не могло совсем.
Что с того, что меня там видели? - я ж сказал,
все они обманщики, да и спутали невесть с кем.

У меня и не было ни улыбки такой, ни глаз, ни рук...
И когда это я не умел ни ждать, ни терпеть?
А вот из того, что точно - был у меня друг...
Только он не узнает меня, не узнает меня теперь.

Крылья

Крылья не сжать в кулак,
не распустить когтей,
не нагрести себе
побольше земных сокровищ.
Вроде бы лучше так,
добрее так и щедрей –
но даже книгу крыльями
не раскроешь.

Ни вытереть пот с лица,
ни отломить хлеба,
Ни даже руку пожать
тому, кто тебе друг.
Не удержать крыльями
ничего, кроме неба,
до чего ж бесполезная штука -
крылья, если без рук!

А вот приласкать сына,
да настелить кровлю,
своих обнять на пороге,
вновь отправляясь в путь -
это вот рукоделье
и зовется любовью.
Так что птицей - не надо.
А вот ангелом - будь.

Игра без правил

В игре без правил нарушить можно
все, кроме одного.
И вряд ли найдется правило строже,
надежней и крепче его.
И я выбираю игру без правил
за волю внутри границ.
Но я всё бы переписал и исправил
за одно движенье ее ресниц.

И в играх буйного воображенья
всегда есть трезвый расчет:
я следую правилам стихосложенья
и кое-каким еще.

Ищешь любви - к испытаньям готовься.
Есть друг - найдется и враг.
А если игра без правил вовсе -
вовсе она не игра.
Родившись идальго и джентльменом
случайно в одном лице,
я люблю игру, я готов к переменам
и не знаю, что там в конце.

Но я жажду славы и преображенья,
и я знаю, мой верен расчет:
я следую правилам стихосложенья
и кое-каким еще.

Песня последней зимней ночи

У ангелов зимняя линька
к концу - и последних пушинок
колышется в небе немного.
Снег падает мне на ладони
и передо мной на дорогу.

Не видно меж облаками
ни тени стремительных крыльев:
летать они нынче не могут.
Снег падает мне на ладони
и передо мной на дорогу.

Они себе новые перья
растят для весенних радуг,
за пазухой греясь у Бога.
Снег падает мне на ладони
и передо мной на дорогу.

И мне бы новые перья,
и я бы новую песню -
с самого звонкого слога!..
Снег падает мне на ладони
и передо мной на дорогу.

Где ты, мой ангел-хранитель,
свет мне зажги в отдаленьи
и проводи до порога -
снег падает мне на ладони
и передо мной на дорогу.

А он возьми да и прыгни
с невысокого неба:
летать-то они не могут.
Снег падает мне на ладони,
а передо мной на дорогу

Встал - босиком, качаясь,
в линялые кутаясь крылья -
обуза, а не подмога.
Снег падает мне на ладони,
на плечи ему, на дорогу.

Сам не дошел бы, люди,
но этого же - не бросишь!
в пальто свое всю дорогу
кутал, а за поворотом
трактирщик налил нам грогу.
Так и спаслись, ей-богу.

Центр Вселенной

бывают моменты,
когда надо просто встать посреди мира -
а при бесконечности вселенных любая точка может стать центром,
лишь бы наполнили ее смыслом -
и встать там в полный рост
и назваться полным именем.

и будь что будет.

Утреннее

что за разница - кто мы, откуда мы и зачем,
моему виску - в самый раз на твоем плече,
руками крепче обнять, ногами тесней сплестись,
спи, любовь моя, спи, нам удалось спастись,
а что и как - мы узнаем потом, да и все равно.
сколько света небесного утром вливается к нам в окно,
а ты, засоня, видеть не хочешь, спишь, ну и спи,
а я здесь, я рядом, я только встану попить,
сяду за клаву, но я недолго, я снова к тебе вернусь
и вот так - руки-ноги, и одеяло коконом заверну,
для чего нас сюда - или сами заплатим чем,
твоему виску в самый раз на моем плече.

Кино

не люблю кино про Ромео с Джульетой:
сколько раз смотрел - всё они умирают.
стоило для этого родиться поэтом,
стоило читать Коэльо и Фрая,
Баха, Кастанеду и Борхеса, кстати,
энэлпэ учить и основы пиара!
я плохой зритель и бездарный читатель:
не могу спасти влюбленную пару.
вот чего простить не могу я Шекспиру:
мог бы обойтись без чумы и засады,
парень бы успел, а со свадебным пиром
справится любой - тут таланта не надо.
всякий норовит отравить и зарезать,
что за моду взяли, честное слово...
я могу вам дисков с кином понарезать -
и давайте вместе попробуем снова?

О погоде

То в Галисии дождь, то в Галисии снег.
Оловянным солдатам и девам бумажным -
и какой нынче год, и какой нынче век,
кто уже персонаж, кто еще человек -
нам давно неизвестно и всё так же неважно.
Нам сгореть неизбежно, сорвавшись в полет,
нам расплавиться в топке высокого смысла,
если автор зачем-нибудь нас не убьет -
мы и сами нарвемся, красиво и быстро.
То в Галисии солнце, а то - облака,
то унылая гайта веселую пляску
заведет - и лошадка помчит седока.
Он уедет на год, пропадет на века,
обкорнает сюжет и отсрочит развязку.
Нам любить безнадежно и счастья не знать,
но читатель привычный уже не заплачет.
Если нам повезет и начнется весна -
ничего интересного это не значит.
То в Галисии осень, то липы в цвету,
сочиняет писака свои завирушки.
- Нам предчувствие счастья пророчит беду!
- Я тебя не забуду! - Я тебя не найду! -
на скамейке забытые мокнут игрушки.

Роза

Чудеса застенчивы. В бутоне
скручивает роза нетерпенье
алое, пылающее - туго.
Пусть бы отвернулся посторонний,
пусть бы ей позволил распуститься!
Жаждет полдень томных ароматов,
как ему нужна ее улыбка
алая, пылающая... Птицей
станет роза, распахнувшись вольно,
перья шековистые встопорщив
алые, пылающие... Ветер
ждет, когда уже не будет больно
ей расстаться с пламенным нарядом,
лепестками разбросать по саду,
лоскутами распустить по свету,
алыми, пылающими... Рядом
с розой ветер ждет, не улетает.
Алое, пылающее слово -
в сердце роза распустилась словно.
Жизнь моя - бросать слова на ветер:
говорю - и роза расцветает.

slowwwo2007
(с) Берт Ларионов

Просьба

когда я теряю память, - а ты запомни, запомни, -
о том, что было когда-то со мной или не со мной,
боюсь, что меня забытого безглазым чудовищам скормит
ненасытная бездна, отверстая за спиной.

и канут тогда в безмолвие, - а ты повторяй, повторяй их, -
на самое дно беспомощные, несказанные слова.
а я знаю, что вместе с ними я и себя потеряю,
но ты их помни пожалуйста, хотя бы пока жива.

прости, что мне больше некого - а ты не слушай, не слушай, -
это нечестно, я знаю, и страшно просить о таком,
но если бы взять и заново вынянчить мою душу,
поделиться с ней жизнью и сохранить тайком...

неназванное не сбудется - а ты придумай, придумай, -
бессильны слова, не знавшие воли и высоты.
но пусть в твоем сердце сложимся невероятною суммой,
немыслимою алхимией пусть свяжемся я и ты.

собственной жизни дороже - а ты согласна, согласна? -
возможность встать среди мира и говорить вслух.
и пусть будет голос - сильный, и пусть будет слово - ясное,
и наша жизнь - нераздельная, сложенная из двух.

Гадание на френдленте

гадать на френдленте - пустейшая из затей.
с того и начнем: как понять, где те, где не те
слова? что припишешь случайности, что - судьбе?
что сказано в воздух, что - миру, а что - тебе?
случайные фразы с других континентов - как
срифмуешь в единую песню, скажи, дурак?
все о себе, а ты, как всегда, о своем
как будто сошелся свет на тебе одном
таким убийственным клином, что не уйти
из-под прицела его, не свернуть с пути,
не спрятаться ни за словами, ни за стеной:
вселенная пристально смотрит теперь за мной,
над плечом наклонилась, подсказывает ходы,
а проси - не проси, не зажжет путеводной звезды,
пока сам не укажешь места ее в вышине,
пока сам не проломишь прохода в своей стене,
не выйдешь под небо пустое, не встанешь в рост -
никто тебе не покажет правильных звезд.
только свои. из себя. собой зажигай.
всё остальное не действует нифига.
понял, родной? уже встаешь? ничего?
вот сам себе небо раскрась - и поверь в него.

Не согласен

вбить гвоздями это в меня придется:
сам - ни за что, знать не хочу ни о чем.
ангелы мои, где вы? хоть кто-то найдется -
постоять за плечом?
падают руки на колени.
где мой дом?
это не я, это не я, это не...
это о ком?
ангелы, где вы, ангелы вы мои,
а чем дышать?
это не я, это не я, руки не вымою,
прости, душа.

где-то на небе, видная среди дня,
была звезда.
втоптать меня в это, втоптать это в меня -
не дам.
не хочу. не буду. не стану.
битым стеклом в груди...
я сейчас, я уже, я встану -
погоди.

Друзьям

Привыкаю, готовлюсь к потерям - а возраст такой,
что прощальным окажется вскользь обронённое слово.
Не за Гвадалквивиром, увы, за другой знаменитой рекой,
может, встретимся снова, а может - не встретимся снова.

Все равно вы уйдете - зачем же я так вас люблю?
Для чего эти письма и долгие споры за полночь?
Говорят, вероятность повторов стремится к нулю,
а без вас бесконечность вселенной ничто не заполнит.

Если мне не найти вас потом, не догнать, не обнять,
Если ваши следы перепутаны будут с другими,
Как смогу я узнать, отличить от вселенной – меня?
Кто подскажет мне душу мою и напомнит мне имя?

Ну давайте условимся – вечность не требует клятв,
мне достаточно вашего слова и вашей улыбки, -
что паролем нам будет тогда безошибочным - взгляд
и друг друга узнаем по свету его без ошибки.

С двумя неизвестными

Давай ты будешь икс, я буду игрек.
Я знаю ты не склонен к этим играм -
Прогулкам из очерченного круга,
Но я прошу, давай: ты икс, я игрек –
и угадаем заново друг друга.
Ну, вычислим… Мне проще пальцем в небо,
Мне это проще молока и хлеба,
Но если хочешь – можем по науке.
Ты мне расскажешь, где я был – где не был,
Я опишу твои глаза и руки.
Но по науке – нет, не знаю формул,
Я кончиками пальцев чую форму
Твоих запястий и кудрей медовых…
Я буду безнадежно и упорно
На них сбиваться с очертаний новых.
Но я люблю тебя, не очертанья,
Твоей души сияние и тайну -
она прозрачна и неуловима,
Как блик, неуловимый и случайный
В воде, бегущей мимо, мимо, мимо –
Он там же, тем же самым остается,
В нем тот же свет ликует и смеется,
Хоть триста тридцать раз сменились воды…
И мы, любовь, из глиняных уродцев –
С небесным светом обрели свободу
Все теми же и вечными другими
Друг другу быть, сменяя плоть и имя:
Ты – вечный икс, я – тот же самый игрек,
Два неизвестных, всё необходимей
Становимся друг другу с каждым разом.

Свидетели

играю с миром в любит-не-любит
кидаю кости, монеты, прутья
и сам себе болтаю, и людям
про все мои пути-перепутья.

за руки взявшись вокруг столика,
можно еще сыграть, к примеру,
в крестики-нолики,
в белого кролика,
в розовую пантеру,
в царевну-лебедь, в калифа-аиста,
но где-то рядом цепь замыкается,
искры божьи летят фейерверками,
и ты не выдерживаешь проверку:
на прочность,
на точность,
прицельность памяти,
на имя, на приметы особые,
но гром замолкает - и снова с нами те,
кто сердцем выбран, кто в сердце собран,
не как в гербарии травы распластаны
в соответствии строгом с определителем,
а с разных сторон абсолютно разные,
живые свидетели, точнее - жители
той жизни, тех дней, той погоды и местности,
и нет сомнений в их праве и честности,
но они о другом, а ты о своем,
и снова-здорово, не узнаем
друг друга, но рук-то - не оторвать,
вот такая ты живая трава -
совсем другая, но с тех же полей,
мы видели разное, а было - одно,
и поди картинку разбитую склей!
а лучше давай посмотрим кино
про ту пантеру, про белого кролика,
давай сыграем в крестики-нолики,
и кто выиграет - тот и прав.
и пусть расцветает тысяча трав...

Роман об ангелах

бисером, бисером шей - ни к чему тебе эти мурали
на стену лезут сдуру и от безмужья
а ты и сама вполне, и приданое вот собрали
нестыдное - и вообще тебе это не нужно.
живо за пяльцы - мать с отцом не позорить!
ишь размахалась, краски-то извела - стра-ашно...
здорова! с иглой бы встречать-провожать зори,
а хочешь мазюкать - наличники вон некрашены

девочка, девочка - свет мой, выходи в поле
я тебе небо раскрашу в цвета золотые
так говорил мой ангел, пророчил волю
а я босиком по снегу, а ноги стынут
а ноги стынут, а небо ало, золото выше
не дотянуться, не достать, не подправить кромку
а за холм провалилась родная солома-крыша,
только дым на цыпочки - видеть спину мою с котомкой
и пожелать удачи
мамо, не плачьте
я уже ангел

мастером, мастером - ангелом после, еще успеешь.
дело не хитрое - ручки накрест, глазки закрыла.
ты человеком сначала - пока душой не доспеешь,
не набухнешь, не распахнешься - не выдадут крыльев.
ты давай, давай, отмирай, не глупи, не надо,
да, я твой ангел, да хоть сам черт, если хочешь,
по таким-то щекам лупить... а ноженьки! ох ты, чадо
неразумное, ах ты ж, девка, ах, карие очи...
ну вот я тут думал - вроде пора и жениться,
а мы тут с тобой до утра под одним одеялом.
да ты не маши руками, ну что, что птица?
я ж тебе рук не свяжу, ни в большом, ни в малом
не откажу, только люби да лаской
не обдели, да, как водится, без измены.
и не думай - я куплю тебе краски,
я построю тебе стены,
я буду тебе - ангел.

Дорожная

кто-то простится, кто-то простит,
кто-то останется рядом.
что соль морская, что звезды - в горсти
жгут одинаковым ядом.
ни соли, ни звезд - пойдём налегке.
не оставь, не отстань, не медли.
и высохнут слёзы на ветерке,
да никто бы и не заметил.
кто-то простится, кто-то простит,
кто-то свой бережет покой,
кто-то забудет, кто-то проспит,
кто-то махнет рукой.
но вот он - бог, а вот он - порог,
который только переступи...

и вот он - мир бесконечных дорог
вереска, мхов, полыни и мяты.
а сверху улыбается Бог,
в которого ты влюбился когда-то.
а потом ушел кружить и блуждать,
искать ненадежных, неверных путей.
но он и вообще умеет ждать,
а особенно - подросших детей.

Вселение

где-то в этом я, где-то в этом ты
мы шагнули вглубь, мы сожгли мосты
мы стерли границы, забыли язык
различий - души не клеются встык
души друг в друга вонзают клыки
жадные корни пускают в зрачки
это просто жизнь в четыре руки
это ниткой суровой стянуло виски
но пока наша музыка нас несет -
ни твоих, ни моих, здесь наше - всё
где-то ты, где-то я, где-то белый свет
ты как будто вопрос, я как будто ответ
или наоборот, или так на так
я тебе не друг, я тебе не враг
а просто буду вместе с тобой
а просто буду вместо тебя -
я.

Юлия Сиромолот - О любимых игрушках судьбы

Эта книга – из тех, о которых долго не решаешься рассказать. Как не решаются вдруг рассказать о близком друге, о том, что входит в самый внутренний круг души.

Таков и Акамие.

Эта книга – отражение и подобие своего героя – несводима к привычному, к ярлыку, недаром в книжных магазинах её можно найти то на полках фантастики, то в разделе любовных романов, а то и даже среди романов исторических; она – вне определений.

Таков и Акамие.

Эта история о тех, кто подобен живой зелёной ветке, молодому побегу – согнуть можно, не уколет и не обожжет, но упругая скрытая сила будет незаметно подталкивать руку, и, как только отнимешь ладонь – она тут же распрямится, устремится к солнцу, как положено от природы.

Таков и Акамие.

Роман Алекса Гарридо «Акамие, или любимая игрушка судьбы» не играет с читателем – извините за невольный каламбур – в прятки или поддавки. Судьба главного героя уже в первых трёх абзацах очерчивается вполне ясно – он раб, наложник собственного отца, весьма восточного деспота.

Обычно отсюда потенциальный читатель разделяется на два потока: тех, кто с криками: «тьфу, уберите от меня эту гадость» продолжает блюсти свой моральный кодекс (и это их право, разумеется), и на тех, кто по разным причинам остаётся с Акамие. Оставим в стороне восторги юных любительниц подглядывать за героем во дворцах и на ночной половине. Всё, что я хочу сказать об этом романе, обращено к читателю, готовому следовать за Акамие по пути его судьбы, где бы этот путь ни пролегал.

Дежурные звезды

Какое небо, куда ты?
Да нафиг оно тебе!
Это только снизу смотреть - крылато,
а рот закушенный - бел,
и вывернуты лопатки -
трещат, как спицы зонта.
И несет тебя без оглядки!
И зачем тебе высота?
А мы поднимаемся в небо
ступая твердо, наверняка.
Мы поели земного хлеба,
мы напились молока,
а теперь нам пора - за работу,
ну как в поле за плугом идти:
мы точно знаем, сегодня кто-то
во тьме и ненастье собьется с пути.
Разгораются ярче, живее
За цветными стеклами фитили.
Я – туда, ты возьми левее,
А ты не ходи далеко от земли.
Кто вышел сегодня с нами?
Все ли здесь? – переклик от звезды до звезды.
Звонким лучом над тревожными снами,
Над вьюгой, над ожиданьем беды.
Это наша бригада ударная -
Хорошо ли видны в круговерти снега
я, Глизе 500, и Полярная,
и братья Альдебаран и Вега?

Счастье Адама

вот оно, счастье Адама: давать имена.
не наугад, не случайным стечением звуков -
всякую тварь прозревая до самого дна,
имя назвать, будто суть ее в нежную руку
взять. у Адама покуда и руки нежны
шелком от мягкого меха и ласковых листьев -
гладь! у Адама покуда нет и жены,
нет и детей... и рассеянно чуткие кисти
он возлагает на гибкие шеи, на лбы -
чешет оленю он жёсткую шерсть меж рогами,
черные с золотом гривы несут ему львы,
вдвое сложившись, жираф наклонился... слогами
азбуки дивной ему представляется всё,
что окружает, что движется, дышит, танцует.
слово составит - как будто навеки спасёт,
в список живущего почерком ясным внесёт
и ради верности пущей - еще на полях нарисует.
ради всего, что танцует во мне и вовне,
я опускаю на клаву рассеянно руки:
чувствую, знаю, пылаю в едином огне,
вижу, зову, называю, в знаки и звуки
словно из тигля вливаю огненный сплав
сердца и мира, и этот чудесный состав -
пламя златое, закатных небес орифламма -
вот оно, вот оно, чистое счастье Адама.

Шаги

Может самое главное, что я запомнить успел
и внести в этот список, составленный очень предвзято,-
как приятна ступням перегретая пыль на тропе,
и неважно, куда и зачем: это было когда-то.
Как приятен нежнейшей из кож - выстилающей свод -
ропот летней воды в пузырями побравшейся луже.
Это так несгибаемо, так сокровенно живет
и от бед не уходит, лишь укореняется глубже.
Все мы странники - да! - пуще плоти бродяжит душа,
дух летит над материей чайкою Иоанафаном.
Но послушай, послушай, услышь: это листья шуршат,
под ногами твоими горят драгоценным шафраном.
Наша бедная плоть, ей отказано в праве лететь,
напрягая плечо, разрезать застоявшийся воздух,
в облака окунаться... и всё, может быть, лишь затем,
что летают - и канут в пространстве планеты и звезды.
Но одна из невидимых дальнему взору планет
тонкой пылью, и глиной густой, и крутым чернозёмом,
и шершавым песком, и литыми боками камней
льнёт и ластится к нашим шагам, для неё невесомым.
И летит, и летит колыбелью вокруг ночника
в темноте заповедных просторов безлюдной вселенной
и ей тоже главнее всего - влажный шорох песка
под ногами у кромки воды... и живет сокровенно.

2003

Dimmi

говори огню. говори, душа, не молчи:
он один, огонь, в темноте, во мраке, в ночи.
больше никого - только ты и огонь во тьме.
не оставь его, говори - не молчи, не смей.

говори воде - говори, душа, поспеши!
некогда молчать - вся вода живая бежит.
падает с небес, из земли пробьется ручьем...
расскажи воде, как прекрасна участь ее.

ветру говори! он и сам молчать не горазд,
говори ему: не себе оставит - раздаст
облакам и веткам, и крышам, и фонарям.
с ним, душа, ни слова не пропадает зря.

говори земле - ей терпенья не занимать.
мертвым всем могила она, всем живущим - мать.
говори, душа, как умеешь, благодари,
ветру говори, говори огню... говори...

Халва

я не буду тебе мужем и не буду женой
я не буду ангелом у тебя за спиной
ну или там за плечом все равно не буду прости
я даже правильных слов не сумею произнести
я даже их не знаю и придумать никак не смогу
не потому что мне жалко или для кого берегу
да меня самого-то нет и не было никогда
и все что есть у меня это во лбу звезда
вот ее ты и видишь она тебя и слепит
вот ты из этого света надеешься что-то слепить
что-то такое теплое с собой в постель с собой за стол
а из меня не лепится не получается ни за что
вот такая нелепица
извини

Звезда

я не буду тебе мужем и не буду женой
я не буду ангелом у тебя за спиной
ну или там за плечом все равно не буду прости
я даже правильных слов не сумею произнести
я даже их не знаю и придумать никак не смогу
не потому что мне жалко или для кого берегу
да меня самого-то нет и не было никогда
и все что есть у меня это во лбу звезда
вот ее ты и видишь она тебя и слепит
вот ты из этого света надеешься что-то слепить
что-то такое теплое с собой в постель с собой за стол
а из меня не лепится не получается ни за что
вот такая нелепица
извини

Людмила Сараскина - Поэт по имени Алекс

«Не завидуя сонму чужих забот и теплу чужого жилья, между вами такой же один живет человек по имени я. И любой другой, кого ни возьми, пекарь, лавочник, почтальон, для него, как водится между людьми, человек по имени он. И мелькают бликами тысячи лиц, и смотрит Бог с высоты, как он ищет по всем сторонам земли человека по имени ты. А найдет – сколь чудны дела Твои! – и свет родится из тьмы, когда родятся из тех двоих двое по имени мы. Дай им Бог, и ангел над ними рей, и храни их, ангел, от всех скорбей, да минует их судьба моя, человека по имени я».
…Но прежде чем услышать эти стихи, я – так получилось – случайно соприкоснулась с автором.
Была весна, в самом начале апреля, но – или поэтому – море штормило. Задувал ветер, кружил снежок, и балтийский Светлогорск казался каким-то совсем не курортным суровым северным краем. Именно в такой темно-серый послеобеденный час у входа в гостиницу, где квартировала приезжая конференция, переминался с ног на ноги молодой народец, человек до десяти, явно местный, безбагажный и не обремененный отпускными хлопотами. О, привет, приехали поэты, в программе нашего культурного досуга обещан вечер поэзии. Делать нечего, послушаем.

Лето синей бабочки

не то беда, что они думают, будто нас не бывает.
да они о нас и не думают совершенно,
ни что нет, ни что есть - а нас вот все прибывает,
прибывает, вот-вот затопит вершины.

а чем мы от них отличаемся? да, собственно говоря, ничем.
только маленькой синей бабочкой, пригревшейся на плече.
а больше, пожалуй, ничем мы не отличаемся.
только мы иногда в другие места отлучаемся,
тело здесь, а мы сами где-то, где синей бабочки лето,
где под иными углами отражает лучи вода
но снаружи и не заметишь, что никого нету,
даже не догадаешься никогда.
что только тело здесь.
а мы уже везде.
где только может солнце отражаться в воде.
и там, где не может - мы тоже есть.

а они о нас и не знают, и знать не хотят - ни к чему им.
им так не страшно, не обижайся, с нами - страшнее им.
и вот они делают вид, будто мы и не существуем,
как будто существованьем мы как-нибудь им навредим.

а я есть и люблю тебя.

Потому что да

потому что да
потому что нет
потому что вода
преломляет свет
потому что Исус
преломляет хлеб
потому что тлеет
огонь в золе
потому что дождь
смывает следы
потому идешь
потому что - ты
потому что свойства
твои таковы
ты боишься снега
ты боишься травы
ты боишься теней
в пустых углах, а
если в двух словах -
ты боишься страха
но сердце
снова и снова и снова
к этой битве
готово готово готово
и чем ярче огонь
тем чернее тени
но ты пройдешь свой путь
до последней ступени
во тьму в одиночество
в самый низ
из окна повыше
ногой на карниз
да ну вас о чем вы
какой суицид
человек летит
человек летит

Окно

- Что, девочка?
"Сказка странствий"

не ждешь, не печалишься - а оно...
а потом окажется - ты просто окно.
вот хочешь - верь, хочешь - не верь,
а ты просто окно
для тех, кого не пускают в дверь.

а он потом говорит: я не виноват
мне позарез, понимаешь, я должен вернуться назад
меня здесь ждут... или я... не помню, но в том и суть:
мне надо все объяснить, а потом уснуть
на плече -
непременно
у него на плече уснуть.

а вот ни с разбегу, ни пилкою для ногтей
эти двери не открываются - зря не потей.
ни упорством, ни хитростью, ни напролом.
и понимаешь ведь: справедливо и поделом.

не был бы дурнем, когда можно - и в свой черед,
не строил бы из себя неизвестно что.
а теперь... а никто ведь двери не отопрет
не продаст обратный билет - да и чем заплатить?

и бьешься-стучишься,
как в каменный берег прибой.

то ли ты с ним случишься,
то ли он случится с тобой.

он говорит: извини... мне иначе никак нельзя.
и по каменной двери безнадежно пальцы скользят.
и распахнешься навстречу -
живи, черт с тобой, на!
а как иначе?
он сам прикроет створки окна.

Чай

Он видит, что лето жестоко: пощады не жди,
И беды крепчают, как в чайнике черный настой.
До осени, Боже, тихонько его проводи,
До ласковой осени, смерти ее золотой.

Ничто перед нею роскошества Фив и Микен,
Ничто перед нею смиренных погостов покой.
И станет собой, кто был целое лето никем,
И близкое небо рассеянно тронет рукой.

И будет ему не по вере его - по любви,
Поскольку любовь драгоценнее прочих заслуг.
И неба не выпустит он из немеющих рук,
И к осени ты как к служенью его призови.
2002

slowwwo2003, Калининград
(с) Настин 

Пуговку для осени просил

малая пуговка
осени кофту застегнуть
мерзнет
малую пуговку выдай
выпиши ей со склада
а нельзя говорит
она - осень
ее грудь нараспашку
дождям и мокрым холодным листьям
так ей надо
так ей и надо
так ей
она осень
и осенью быть остается
и так она хочет
каждый хочет собой
не кем-то
осень грудь нараспашку
и не иначе

Без названия

потому что каждый мой шаг неловок,
невеликая радость - идти со мною.
я вообще сначала пишу заголовок,
а потом придумываю остальное.

имя - званье - смысл - великое дело.
остальное, как правило, - раз плюнуть.
почему тебе Бог слепил тело?
потому что было, что в него вдунуть!

не вязал я гайкам хвостов бинтовых
и никак по-другому не прощупывал почву.
я бросал абы куда заголовок,
да и прыгал за ним с кочки на кочку

ну и кто к такому приноровится?
улетело мимо - начну сначала.
я и то - норовлю сперва влюбиться,
а потом разбираться, в кого попало.

да вот слышу: двоится каждый мой шаг
и как будто эхо из темноты.
может, это друг? может, это враг?
может, это ты?

Печаль

Вскую печалуєши, душе?
Вскую смущаєши мя?
Поучение Владимира Мономаха


ну не может мне быть так плохо, в самом деле?
вот и неделя - к концу,
говорю же, к концу неделя,
выходным печаль не к лицу.

да и фиг с ним, с календарем-расписаньем,
не в этом дело.
отчего бы на ровном месте такие терзанья?
да и к концу неделя...

ну, заладил одно и то же, как заведенный.
не за что ухватиться.
кем-то потерянный, чей-то еще не найденыш,
то ли зверек, то ли птица -

душа моя снова печальна на ровном месте,
опять ни с чего тоскует.
а что ей ответишь, если всерьез и по чести?
только - вскую? -

спросишь, маясь в бессонном тепле постели, -
вскую, ну что ты, с какого?
вот и всё, ну что ты, уже и конец недели,
и есть пара дней - успеть всё начать снова:

жизнь - с начала, любовь - с восхищенья,
терпенье - с улыбки,
вспять повернуть, разлуку начать с возвращенья -
им же закончить. ошибки

простить до того, как они успеют случиться.
и вообще - будет всё хорошо, я тебе обещаю.
вскую мне сердце клюешь, беспокойная птица?
тише. тише. прости. прощаю.

Зависть

никогда я не буду ни тем, ни тем, ни вот этим
я вообще не уверен, зачем я живу на свете
то есть - нужно ли, чтобы на свете такой вот жил
за каким же тогда я рвусь из кожи и жил,
как из пут, из костей выдираюсь - из клетки грудной
и бегу - не уверен, что кто-нибудь хочет бежать со мной
со мной идти до Луны и обратно в недобрый час
что кто-то пялится в небо, волнуясь: погас - не погас?
горит - не горит? светло ему там, тепло?
такое было, вроде бы было, а вдруг прошло?
а вдруг уже не горит и сам не знает о том?
а вдруг сейчас вот погас - и уже не вспыхнет потом?
а всё думает: я пылаю, я нужен, смотрите, я здесь -
а сам уже уголек, уже прах, уже пепел весь
насквозь и снова бормочет что-то там о себе
а кому это нужно, я вот спрошу, тебе? тебе?
да кому это нужно - слушать жалобы и похвальбу
а он всё о бабочках, крыльях, паленой звезде во лбу
а он - это я, и даже неловко смотреть, и не слушать - жаль
да и как от себя насовсем отвернуться?
как уйти и совсем никогда не вернуться?
и такая печаль, такая от этого, знаешь, бывает печаль

Чемодан

я выбросил чемодан
мне больше не за что хвататься
и нечего собирать
в минуты душевной невзгоды
мне некуда идти от тебя -
кроме как пуститься в бегство
а я туда не хочу
я не уступлю никому
это место возле тебя
особенно своей слабости и своим страхам
я не уступлю
ни за что
я буду здесь, где ты
я куплю рюкзачок
чтобы гулять по городу
и сумку
чтобы прилично выглядеть
и большой рюкзак для путешествий
но не чемодан
эти чемоданы больше не продаются
здесь, где я

Колодец

потому и пишется как невзначай
что должно наполниться - и через край
а мензурки нет эхолота нет
сколько лет до дна пробивется свет?
сколько дней на дно - ни луча в ответ...

да как выплеснет - в лицо - получай!
ни луча тебе? вот тебе ни луча!
ни ключа от колодца? тебе и ключ?
родником из земли, дождем из туч
все одно - вода прибывает сама
не тебе решать, не твово ума
это дело.
ну-ка, посторонись -
снизу вверх воде или сверху вниз
все равно, дитя, как есть все равно
твое дело - сиять и лучи на дно
и лучи на дно
и сиять
и лучи
а пока
по
мол
чи

Монолог

не могу говорить с пустотой за освещенным кругом
когда все лучи на сцену, а в зале погашен свет.
стану тогда говорить так, как будто бы с другом.
и не моя проблема, что здесь и сейчас его нет.

есть много-много на свете такого, друг мой Горацио,
о чем и правда-неправда не скажешь наверняка.
смотри, как двойной спиралью с неподражаемой грацией
вьется моя душа - тоже мне ДНК!

скажи, такое бывает? а что мудрецы ответствуют?
я сам не очень... я только констатирую факт
конечно, я всё не помню, как оно было в детстве.
но мне от этого мира и тогда хотелось в скафандр

я, наверно, инопланетное, неясной этиологии
такое заболевание или, может быть, паразит
но пальцем мне вслед у виска, знаешь, крутили многие
и численность их и согласие не могут не поразить.

однако давай вернемся к первоначальной теме
душа моя раздвоилась не помню когда и как
ну и что ты мне посоветуешь? таблетки попить по схеме?
а может быть, я сумасшедший? а может, просто дурак?

да нет, я на жизнь не жалуюсь - привык, и не так чтоб мучало.
и нет про себя вопросов, хорош или нехорош.
как будто я, знаешь, солома, которой набито чучело.
а чье это чучело было - уже и не разберешь.

но я тоже в какой-то степени живое и драгоценное
я просто не то, что думают, а совсем другой - и привет.
но я люблю тебя, друг мой, и себя люблю, и вселенную.
ничего, что я здесь останусь? и можно включить свет?

Посередине мира

видел ты старинные часы? -
те, в которых стрелка неподвижна,
крутится под нею циферблат.
щелкают колесики-пружинки,
римские штрихи на светлом диске,
и когда со стрелкой совместятся -
дивная музыка заиграет.

так и ты - посередине мира,
вечного вращения вселенной
твердо стой. когда вы совпадете -
дивная музыка заиграет.

гадание на френдленте 2

превиоус двадцать и двадцать некст -
вот оно, гаданье на лыт-дыб-рах:
сочини свой самый прекрасный текст
и вернись обратно в глину и в прах.

впору предаваться отчаянью.
в детстве знал, что вечность, а тут - облом:
петр уже позвякивает ключами
и харон постукивает веслом.

превиоус двадцать и двадцать некст -
я сажусь френдленту читать с утра.
я не одержим переменой мест,
пусть сегодня то же что и вчера,

набело пусть то же, что и вчерне:
сказано, так сказано - к чему вензеля?
пресвятая дева, молись об мне,
чтоб меня еще немного
совсем немного
лет двадцать-тридцать, всего-то...
жалко, что ли?
чтоб меня еще немного носила земля.

Подсолнух и яблоки - послесловие

а Господь тебе крикнет - бис! а давай еще!
а без воли его и волос бы не упал.
у него и слезы твои все наперечет,
и кровь твоя через вены его течет,
да и сам ты не против переиграть финал.

это будет, смотри, совершенно другой сюжет -
ты же сам поэт, понимаешь такой расклад.
повторяться ни смысла, ни интереса нет.
ну ты как - готов? а ты отвечаешь: нет.
а вот пусть бы его - и тоже вернуть назад.

а Господь тебе скажет тогда: ну твою же мать...
и что тебе не счастливилось в прошлый раз?
это как, скажи пожалуйста, понимать?
или мало дров уже успел наломать?
а ты вздохнешь: ну такой вот я... идиот.

а он скажет: ладно, дети, еще разок.
только вы уж думайте тогда головой.
чтоб любить, да не пролюбить, чтобы впрок урок.
и ты пальцы в колечко - а сердце зайдется - ок!
и ты будешь живой, и он тоже будет живой.

Всякому делу

Кит

всякому делу назначен черед.вечность покоится - время идет.
время тому и время сему,
время - на свет и время - во тьму:
росток - к небесам,
но в землю зерно.

самое время сиять чудесам,
когда тебе холодно и темно.

всякому делу назначен черед.
время придет - время пройдет:
время заплакать и время запеть
не перепутать - и только б успеть!
на пол цветы
и настежь окно...

ты видишь, над городом - ни звезды.
пой и сияй, когда небу темно.

Лицевая, накид

слева направо
петля за петлей -
вяжем, как пишем.
что за ветра
кружат над землей,
едва ли слышим.

а тот, что над нами -
тонко звенит
о добре и чести.
лицевая, накид,
лицевая, накид,
две вместе.

слева направо
петли скользят,
канаты с причала.
изнаночный ряд -
вернемся назад.
начнем с начала.

Тюльпаны в руках

а он плачет и плачет что всё ему поделом
потому что был дураком потому что шел напролом
где надо в обход и хитростью - прямо к цели бегом
а бегущего видно всем издалека
по бегущему-то и не дрогнет рука
раз бежит - значит вор, ату, ату его, пли
вот так понимают жители этой земли
и правильно понимают и все бы так
а он чудак он дурак он полный мудак
что же теперь из-за него всем страдать
может покаяться о содеянном зарыдать
может его еще теперь пожалеть
может прахом главу посыпать сидеть в золе
да он смотрите всем стыдно сделать хотел
чтобы мы понимаешь своих устыдились дел
что в бегущего пли и огонь и ату его
да он нарочно да у него же святого нет ничего
и за душой ничего и в помине нет
да как посмел да куда смотрел педсовет
а он лежит и плачет на облаках
он бежал он летел он нес тюльпаны в руках
он бархат роз он пышные перья хризантем
он бежал бежал он не знал что бывает с тем
кто бежит летит кто не видит преград в любви
вот как сердце в себе невозможно остановить
так и он не мог остановить этот бег
ты о ком ты о ком да нет я не о себе

Сделай меня

сделай меня героем, сделай меня святым,
тайные двери открой мне и наведи мосты.
сделай меня великим, сделай меня мудрецом,
девой прекрасноликой, многих народов отцом.
сделай меня надежным, сделай обманчивей снов.
вычерни мою кожу, выбели мою кожу, выбери мне любовь -

выше птицы, выше звезды, выше неба самого,
глубже моря глубже дна его, глубже сырой земли.
я не знаю, я не знаю никого-никого -
выбери мне сам, выбери мне его и меня ему выбери.

сделай меня из пены, сделай меня из камней,
воздвигающим стены, по степи гонящим коней,
летающим на драконе и драконом самим,
рассуждающем о законе и поспорившим с ним.
сделай меня, Господи, из чего попало.
укрепи во мне кости, чтобы плоть не опала -

эта плоть, что летать в небесах никогда не научится.
но во тьме ночной, на заре ли, при свете ли ясном дня,
как хочешь, как умеешь, уж как получится -
неважно каким, но чтобы мне быть - сделай меня.

(c) Дика

Квартирник в Питере, апрель 2008

Не было меня

так и гадать: не было - было, видел - не видел, любил - не любил.
так и не вызнать правильный, верный, конечный навеки ответ.
я бы на картах, по звездам, я бы на птицах, я по ладоням, я бы...
не успокоиться сердцу: нет моим птицам ладоней, и карт моим звездам - нет.

нет фотографий, воспоминаний чужих - в чем перед кем виноват,
как я смеялся, как пел, матерился, как спьяну блевал -
если бы вправду - уж кто-то бы вспомнил, хоть сам был в умат.
ну и обидное прозвище, как же иначе, без этого обойдешься едва ль.

но нет ничего. ни следа, ни намека, ни пары случайных штришков.
нет ни лица, ни особых примет, ни имени нет, ни судьбы.
всё я придумал, сам себе страшную сказку побаял тишком.
был я - и не был. видел - не видел. любил...

Печаль

Куда бредешь, унылый и печальный
и почему улыбка не светла?
Что за тоска, сродни посткоитальной,
тебя в свои объятья приняла?

Сложив слова в простые заклинанья
и выпустив, как голубя из рук,
ты чувствуешь, как медленней дыханье
становится и реже сердца стук.

И остывает мир, светила гаснут,
ложатся волны смирно на песок.
Как никогда, теперь ты видишь ясно,
что ты на веки вечны - одинок.

И не за что как будто ухватиться,
и некого окликнуть в пустоте...
Вернутся разлетевшиеся птицы,
и новых вышьет муза на холсте.

Очень большой зверь

ты пока не дыши и сиди тихонечко в уголку.
ветер, смотри, на цыпочках - снежинки не покачнет,
звезды, смотри, - ладошки сложили и спят на боку.
пусть кто-нибудь эту речь за тебя начнет.
пусть кто-нибудь другой, пусть не ты - и не так,
а лучше пусть вовсе молчит, оно и верней.
пусть слова отлежатся, слежатся, утратят черты и цвета,
сердце уймется - по крайней мере, станет смирней.
и ты помолчи, потому что слишком большой,
как вдохнешь - выдохом замки сносит и города.
у тебя так пусто за пазухой, за душой,
что много воздуха втянешь внутрь, и тогда -
как оно выдохнется, как оно рявкнется вдруг,
потому что вдыхалось-вдыхалось и набралось полно.
и ты нечаянно рвешь охранительный круг
и если бы свой! - ну что тебе, мелочи, всё равно, -
а ты же чужое без спросу сносишь походя, невзначай.
и что с того, тебя самого снесло -
ну что бы тебе не рычать тихонечко, под крыло?
ну что бы тебе не молчать, чудовище, как молчал?

Баба-Яга

я бреду в потемках, а они выскакивают из-за угла:
"я буду баба-яга, у меня и ступа есть, и метла.
знаешь ли ты о сакральном значеньи предметов сих?
а еще я умею прясть, а ты к вечеру повесишь на СИ
новую совершенно, горяченькую главу!"
да я же тебя не звал! - "ну так и я тебя не зову -
ни по имени, ни с собой, и вообще никак.
ты тут сам бредешь, спотыкаешься о препинательный знак.
думаешь ты такой писатель, такой крутой,
полчаса размышляешь, быть или не быть запятой
и что изящней - запятая или тире?
за весь день и не выглянул, что за погоды стоят на дворе.
неинтересны тебе погоды там за окном,
у тебя от них есть стеклопакет класса "эконом".
а от тех погод, что между букв занялись -
вот уж ничто не спасет, разве только святая жизнь,
разве только аскеза какая, подвиг духовный какой.
от этих молний, от этих ливней не заслониться рукой,
не укрыться газеткой. даром что монитор затянут стеклом -
да как выскочу, да как выпрыгну, как помету помелом!"
и сижу-дрожу - не со страху, а уваженья для нах.
вот такая краса-баса у меня в гостях:
куда прекрасным с премудрыми - здесь нынче Сама!
вы уверены, что
я еще
не сошел
с ума?

Апельсины

и пришла ко мне ведьма, сказала - учи албанский
приплыла ко мне рыбка сказала - катись колбаской
я бы рад и того и другого и даже с хлебом
хлеб да круг колбасы албанской под синим небом
черный хлеб, колбаса с чесноком да под небом синим
и запить водой или сладким заесть апельсином
если синее небо - значит, жаркие страны
не расти апельсинам было бы, друг мой, странно
там где синее небо, где воды поют лукаво
реки горные слева, речные долины - справа
дальше синее море и волны бегут качаясь
там вдали край земли и край небес намечая
море синее, синее небо и апельсины
приплыла ко мне рыбка вздохнула печаль бессильно
вот те хлеба ломоть вот те круг колбасы перченой
среди синего моря на острове бык печеный
нож точеный в боку у быка
а дорога к нему далека
эта сказка течет сквозь века
засыпаешь? пока-пока

Лета

а хочешь домой, говорит, а хочешь домой?
а я говорю - дороги нет, да и дом не мой,
да и снег лежит по всем сторонам земли.
там лето сейчас, говорит. я кричу - замри,
замолчи, расточись, изыди, рассыпься в прах,
потому что любовь - и кроме никто не прав.
а себе говорить начинаю - забудь, заспи,
лучше горькую Лету рукою черпать и пить,
и черпать, и пить, и пусть на губах горчит.
сердце лечится Летой, тоска о лете молчит.
а тебе говорю - скоро осень, она здесь весной.
промолчим, забудем, останься навек со мной.

Реликты

время нас с тобой никогда-никогда не догонит
как Ахилл не догонит легконогую черепаху
мы редкие звери как панды или дюгони
мы редкие птицы как стерхи не зная страха
я к тебе ты ко мне летим плывем поспешаем
поднимаемся на бессчетные этажи в лифтах
мы почти прозрачны мы времени не мешаем
мы ему незаметны мы сами себе реликты
сказать мы есть - все равно что сказать мы будем
потому что время сроков нам не считает
оно нас не знает оно нас не ловит не судит
сегодня это всегда сегодня оно не тает

Февраль

уже февраль - стучи в клавиатуру,
стучи и смейся, бешеный стукарь!
тебе бы только с радости и сдуру
не позабыть затрепанный букварь,
не перепутать клавишей затертых
тройной священный всемогущий ряд.
стучи и смейся, на хер шли и к черту
буквально всех, буквально всех подряд,
кто пожелает слез тебе и в рюмку -
чернил и синьки, сам пия коньяк.
не быть тебе на радость недоумку
несчастным и голодным никогда!

Мандрагора

да, мандрагора, кричи если я пытаюсь
из темной земли громогласных твоих умолчаний,
из темной земли, из влажной обертки таинств,
из тайны и сна вынуть корни твоей печали.

кричи, матерись, кулаками дерись и ругайся,
пошли меня так далеко, что уже и не видно,
а я не уйду, покуда твой гнев не погаснет,
а я все равно не уйду - мне совсем не обидно.

совсем не обидно: ты бьешь от боли, от горя,
здесь слышится голос магии и натуры -
природы твоей таинственной мандрагорьей,
стремящейся скрыть очертанья живой фигуры

во тьме и печали, в земле, где шепчутся корни
о том, что было, чего никто не узнает,
о том, что было, но больше никто не вспомнит,
о том, что в солнечном свете дымкой растает.

кричи, мандаргора, бейся за тайну и темень,
рычи, мандрагора - природа твоя такая -
когда я тебя целую в висок и в темя
и руки твои вокруг себя замыкаю.

29 февраля

саламандра, пляши!
твое дело плясать, саламандра.
на излете души
мы почти дотянули до марта.

лишний день февраля
переходим мы вброд и вслепую.
ну, давай кругаля,
петли вей, я с тобой, я станцую.

разъярим, распалим
жар в груди и светило в зените.
нас хотят феврали
вканителить в метельные нити,

заплести в серебро,
не пустить за весной на танцульки,
позапутать хитро,
уронить ненароком сосульки,

метя в темя и в грудь -
но сегодня кончается власть их.
затеваем игру -
эту пляску огня нам на счастье.

саламандра, плети,
в огневые узоры свивайся.
птица-сердце, лети,
прямо к солнцу лети, не сдавайся.

Лента Мёбиуса

посмотри, как размеренно крутится полоса
лента времени имени некого Мёбиуса.
если крепче обняться, попробовать рук не разжать -
вдруг и выйдет на перегибе равновесие удержать,
не поддаться страху, не упасть, не кануть во тьму.
я ведь хочу не только, чтоб уцелеть самому.
мне надо, чтоб оба вместе, как записаны у судьбы,
потому что мне надо быть с тобой - просто быть,
потому что я чувствую: без тебя я как бы не весь,
даже то, что есть - и то как будто не здесь,
даже то, что вроде бы знаю, теряется - не понять...
ты скажи-ты скажи-ты знаешь-ты помнишь меня?

Инопланетяне

другой там у них состав воздуха
другие у них названия для всего
я раскажу как-нибудь для отдыха
но только не на ночь -
и ты всерьез не воспринимай

вот всё без чего нас не станет
потому что не сможем совсем
они считают пустыми местами
и не хотят хранить -
зря занимает место

то без чего никак не могут они
нас удивляет своей никчемностью
мы бы тоже не стали это хранить
на фига оно надо -
только загромождает проход

так и живем параллельно
мать и дитя супруг и супруга
зачем-то нас связывают нераздельно
и мы топим и топим и топим
друг друга

Буквы

это каждый день когда ты не пишешь
в голове своей ты все равно слышишь
как с сухим каким-то шорохом буквы
осыпаются в отвалы как будто
в те отвалы где пустая порода
где ни старого ни нового года
где давно уже закончилось время
где сиротки междометия дремлют
где луной над ними круг циферблата
а под ним лишь обниматься и плакать
это буквы улетевшие с круга
по две, по три поприжались друг к другу
плачут греются и ждут: мир качнется
ты придешь - и время снова начнется

Сестрам

три сестры у меня - а я им брат.
три сестры - и нет дороги назад.
дорого назвал - обратно не отозвать.
названые мои, реки не прянут вспять,
солнце не покатится на восток,
кулачком зеленым не свернется листок.
распустилось сердце - цвети, цвети.
сестры мои, колодцы, ракиты в пути,
звезды в небе, маки в поле, журавли в облаках.
ваши слова издали - теплым хлебом в руках.

Неуловимый бог

Ни с кнутом, ни с пряником, нет -
с фонарем стоит за спиной.
Ты подобна лампе цветной:
рассыпаешь праздничный свет.

Сердце ало, сиренева тьма,
тонко черным обведено.
Видишь, грудь сияет сама -
не оглядывайся: темно.

Слишком близко, чтоб разглядеть.
Слишком нежно - чтоб не задеть.
Он всегда за твоей спиной:
обернешься - опять темно.

11.09.73

по шестьдесят восьмой всего-то сто километров
не сегодня
Магальянес еще поёт сквозь вой ракет
не успею
все теперь через "не" в моей жизни
даже сама жизнь